Яков кошельков, история бандита (чать 3 последняя)

4

Часть первая!

Часть вторая!

Первым на «тропу войны» вышел Федор Мартынов. Взяв с собой комиссара Лебедева и должным образом переодевшись, он пошел в разведку по кабакам и притонам Москвы. В одном из трактиров Сокольников они обратили внимание на группу франтовато одетых парней. Приблатненный вид, воровской жаргон — все ясно, карманные воры.

Мартынов и Лебедев заняли соседний столик, заказали выпивку и начали «ботать по фене» о больших деньгах.

— Ну Конек! Ну падлан! — горячился Мартынов. — Бабки стоят столбом, все в банковской упаковке. Не приведи Бог, менты нагрянут и начнут шмонать! Тогда нам хана. Всем хана!

— Да ладно тебе, — успокаивал Лебедев. — Сказал, что придет, значит, придет. Мало ли что… Конек — братан надежный.

— И кого это вы, парни, ищете? — клюнул наконец один из воров.

— Конек позарез нужен. Знаешь его?

— Да кто ж его не знает?! А что случилось?

— Деньги мы ему должны передать. Должок вернуть.

— И много денег?

— Много… Но на выпивку останется.

— Заказывай, — одобрительно загудели воры и придвинули свой столик.

Часа через два изрядно захмелевшие карманники заявили, что теперь самое время идти в баню.

— На Пресне самая клевая баня. Конек ходит только туда.

О том, что было дальше, рассказывает Федор Мартынов:

«С полчаса торчали около бани. Никого! А я-то, дурак, поверил да еще на всякий случай прихватил по дороге нашего сотрудника Каузова. И вдруг подъезжает лихач! В коляске — четверо хорошо одетых мужчин. В одном из них я тут же узнал Конька. Размышлять было некогда: я тут же вытащил маузер, а коня схватил под уздцы. Лебедев и Каузов подскочили сбоку и приказали поднять руки вверх. Бандиты подняли руки.

В их карманах мы нашли оружие, а под сиденьем — бомбы и еще два револьвера.

Кроме Конька среди бандитов оказались Лягушка, Васька Черный и Ахмед. В ЧК мы им популярно объяснили, что их подвиги нам хорошо известны и всех их ждет расстрел. Спасти может только помощь в поимке Кошелькова. Бандиты долго колебались, но в конце концов Васька дал адрес по Брестской улице.

Мы тут же организовали засаду. Но Кошельков нас перехитрил: он послал на разведку Леньку-сапожника. Леньку мы, конечно, взяли, а когда стали его выводить, сами напоролись на засаду, устроенную Кошельковым. Двое наших сотрудников были ранены, а один убит. Ленька же ушел».

И так продолжалось довольно долго. Весь город был в ловушках, западнях и засадах, чекисты сидели во всех притонах, кабаках и малинах, казалось, еще минута — и Кошельков будет в их руках, но каждый раз он оказывался изворотливее, хитрее, наглее

— и уходил. Однажды на него напоролись совершенно случайно: пришли за одним сахарным дельцом, а Кошельков был у того в гостях. Кошельков заметил подходящих к дому чекистов и через черный ход выбрался на улицу. Там он нос к носу столкнулся с двумя находящимися в засаде сотрудниками. Но и тут, как всегда, не растерялся.

Когда перед ними внезапно появился представительный, одетый в серую шинель и мерлушковую папаху начальственного вида человек, они так заробели, что не могли вымолвить ни слова. А находчивый Кошельков тут же воспользовался сложившейся ситуацией и вышел сухим из воды.

— Кто такие? — грозно накинулся Кошельков на молодых чекистов. — Кого ждете? От какого работаете отделения? Покажите документы!

— А вы… Вы кто?

— Я — Петерс.

Оперативники, ни разу не видевшие такого большого начальника, тут же отдали документы. Кошельков, не торопясь, положил их в карман, а потом достал револьвер и хладнокровно пристрелил обоих.

Потом он не раз использовал их документы, среди бела дня останавливая военных и даже командиров частей, якобы для проверки личности, и отбирая оружие. Были перестрелки, были погони, было множество жертв, но неуловимый Кошельков снова и снова уходил невредимым.

Наконец удача. Надежда выйти на Кошелькова появилась после того, как чекисты внимательно изучили дело №1851 по обвинению сотрудников РОСТА (Российского телеграфного агентства. -Ред.) в подделке документов и торговле кокаином. Среди одиннадцати задержанных была и Ольга Федорова, оказавшаяся… невестой Кошелькова. В бандитских и чекистских кругах Москвы знали, что Яшка без ума влюблен, что сияет, как медный пятак, что объявил о предстоящей свадьбе и пишет невесте страстные письма. Но кто она, кого Кошельков удостоил своим неизгладимым вниманием, было большой тайной.

И вдруг на одном из допросов рядовая сотрудница РОСТА Ольга Федорова на вопрос, знает ли она о причине ее ареста, сделала заявление, взбудоражившее всех чекистов Москвы.

— Причиной моего ареста считаю посещение нашей семьи, и в частности лично меня, известным бандитом Яковом Кошельковым. Он приходил пить чай, а 4 июня остался у меня ночевать.

— А… а как вы с ним познакомились? — спросил обретший наконец дар речи следователь.

— Я хорошо помню этот день. Было тепло и солнечно. А произошло это 25 мая на станции Владычино, что в девяти верстах от Москвы. Познакомил нас мой брат Сергей. Молодой человек, которого он представил, отрекомендовался комиссаром Караваевым и даже показал документы.

— И что потом?

— Он начал за мной ухаживать. Человек он очень практичный, корректный, в обхождении мягкий. Знает иностранные языки, в частности французский, латынь и татарский, немного говорит по-немецки. К тому же он очень начитан.

— А когда вы узнали, что это не Караваев, а Кошельков?

— В ту ночь, когда он у меня остался.

— После этого ваше отношение к нему изменилось?

— Нет, не изменилось. Мы продолжали встречаться. Тем более он мне доверился, открыв одну страшную тайну.

— Какую? — встрепенулся следователь.

— Он рассказал про случай задержания Ленина… Как он его высадил из автомобиля, как обыскал и как забрал браунинг.

— Стоп! — прихлопнул папку следователь. — Допрос закончен. Продолжим завтра.

Об Ольге Федоровой и ее сенсационных показаниях тут же было доложено руководству МЧК. В Бутырку примчался Федор Мартынов, имеющий полномочия обещать Ольге все, что угодно, лишь бы она вывела чекистов на Кошелькова. Сопротивлялась Ольга недолго и уже через день попросила бумагу и написала своим каллиграфическим почерком:

«В Особый отдел ВЧК.

Заявление.

Настоящим убедительно прошу вызвать меня на допрос».

Ее тут же вызвали, и Ольга написала еще одну бумагу:

«Я предлагаю Угрозыску свои услуги в поиске Кошелькова. Где он скрывается, я не знаю, но уверена, что если буду на свободе, он ко мне придет, так как очень в меня влюблен».

А Яшка, потеряв даму своего сердца, метался, как затравленный зверь. Он стрелял, грабил, резал, убивал, но легче от этого не становилось. Самое странное, что при этом матерый убийца вел дневник, в котором фиксировал свои переживания! Вот что он записал, узнав об аресте Ольги:

«…Ведь ты мое сердце, ты моя радость, ты все-все, ради чего стоит жить. Неужели все кончено? О, кажется, я не в состоянии выдержать и пережить это.

Боже, как я себя плохо чувствую — и физически, и нравственно! Мне ненавистно счастье людей. За мной охотятся, как за зверем: никого не щадят. Что же они хотят от меня, ведь я дал жизнь Ленину».

Счастье людей Кошелькову действительно было ненавистно — это стало для него своеобразной идеей фикс. Не случайно, постреляв и пограбив, он снова берется за перо:

«Что за несчастный рок висит надо мной: никак не везет. Я буду мстить до конца. Я буду жить только для мести. Я, кажется, не в состоянии выдержать и пережить это. Я сейчас готов все бить и палить. Мне ненавистно счастье людей.

Детка, крепись. Плюнь на все и береги свое здоровье».

Одним из их постоянных мест свиданий был Екатерининский сквер. Туда чекисты и решили заманить Яшку. Но он, будто предчувствуя, на свидание не явился.

Между тем в сети, расставленные чекистами, один за другим попадали налетчики из банды Кошелькова. Попался Херувим, за ним — Цыган, потом — Петерсон, Дубов, Мосягин и многие другие. Долго с ними не цацкались, а по закону военного времени быстро судили и приговаривали к высшей мере наказания — расстрелу. Но один из бандитов выкупил жизнь, назвав адрес конспиративной квартиры Кошелькова в доме № 8 по Старой Божедомке.

«На Божедомке мы организовали исключительно сильную засаду, — вспоминает Федор Мартынов. — И вот появился Кошельков. Он шел со своим сообщником Емельяновым по кличке Барин. Мы не старались взять их живыми и начали стрелять. Первая же пуля попала в голову Барина, и он был убит наповал.

А Яшка применил свою обычную систему: стреляя из двух револьверов, он буквально забросал все окна пулями. Но выстрелом из карабина был смертельно ранен. В 18 часов 21 июня 1919 года он скончался.

В карманах Кошелькова мы нашли документы сотрудников МЧК Ведерникова и Караваева, которые он отобрал, когда изображал Петерса, а также два маузера и браунинг, отнятый 6 января у Ленина. Была там и маленькая записная книжечка — своеобразный дневник, который вел Кошельков и куда записывал свои потаенные мысли. Была там одна запись, которая всех нас буквально потрясла: Яшка очень сожалел, что не убил Ленина.

А еще мы нашли пачку денег, в которой было 63 тысячи рублей и через которую прошла пуля, смертельно ранившая бандита. Так что будь пачка потолще. Кошельков мог бы уйти».

К счастью, этого не произошло, и с дерзкой бандой Якова Кошелькова было покончено. Ее главарь оказался в безымянной могиле, были расстреляны и все его сообщники. Что касается Ольги Федоровой, то чекисты свое слово сдержали и передали ее не в ревтрибунал, а в уголовный розыск. Далее ее следы, к глубокому сожалению, теряются.

А вот Ленин из всей этой истории извлек немалую политическую пользу. Желая во что бы то ни стало обосновать необходимость заключения Брестского мира с немцами, по которому, напомним, Россия потеряла очень значительные территории, в небезызвестной работе «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» он вспоминает о компромиссе, который вынужден был заключить с бандитами Якова Кошелькова, отдав им документы, револьвер и автомобиль, чтобы они сохранили ему жизнь и дали возможность «уйти подобру-поздорову».

И завершает он эту мысль весьма неожиданным, хотя и по-своему изящным выводом: «Наш компромисс с бандитами германского империализма был подобен такому компромиссу».

Ничего не скажешь, пример непобедимой ленинской логики. Как говорится, где имение, а где наводнение?

Но Кошельков со своими подручными таким образом попал в большую политическую историю. Ведь труд «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», как мы хорошо помним, не изучали в советское время только что в детском саду.